После начала масштабных блокировок и ужесточения борьбы с VPN в России власти стали открыто критиковать даже люди, которые раньше никогда этого не делали. Многие впервые со времени начала полномасштабной войны с Украиной задумались об эмиграции. Политологи и аналитики все чаще говорят о том, что режим подошел к черте внутреннего раскола: принудительные меры в цифровой сфере раздражают не только общество, но и технократов, бизнес и часть политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов подозревать, что у российского режима нарастают системные проблемы, за последнее время накопилось много. Общество давно смирилось с тем, что количество запретов постоянно растет. Но в последние недели новые ограничения стали появляться с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. К тому же они все заметнее вмешиваются в повседневную жизнь каждого пользователя.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации. Да, она нередко воспринималась как «цифровой ГУЛАГ», но при этом позволяла быстро и удобно получать огромное количество услуг и товаров. Даже военные ограничения сначала почти не задевали эту сферу: заблокированные западные соцсети и мессенджеры не были критически важны, часть сервисов продолжали использовать через VPN, а аудитория постепенно перетекала в другие площадки.
Теперь же привычный цифровой мир начал стремительно рушиться. Сначала пользователи столкнулись с затяжными перебоями мобильного интернета. Затем под блокировку попал один из ключевых мессенджеров, а людей стали активно продвигать в государственный сервис MAX. После этого удар пришелся и по VPN‑сервисам. Официальная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и живого общения, но подобная риторика мало находит отклик в обществе, которое за годы привыкло к глубокой цифровизации.
Политические последствия происходящего до конца не понимают даже внутри самой власти. Курс на резкое ужесточение интернет‑контроля реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от силовых структур, полноценного политического сопровождения у нее нет, а практические исполнители зачастую сами критически относятся к новым запретам. Над всем этим стоит президент, который формально дает добро на ограничения, но, судя по всему, не вникает в технические и социальные нюансы.
В результате форсированное ужесточение контроля в сети сталкивается с пассивным сопротивлением на нижних этажах власти, с открытой критикой даже со стороны лоялистов и с растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Общее недовольство подогревают регулярные и масштабные сбои, когда привычные действия — например, оплата банковской картой — вдруг оказываются невозможны.
Кто именно технически виноват в этих сбоях, для рядового пользователя не столь важно. Средний россиянин видит одно: интернет нестабилен, сообщения и видео не уходят, голосовая связь работает с перебоями, VPN постоянно «отваливается», а карта то и дело не срабатывает. Проблемы обычно со временем устраняют, но осадок и чувство неуверенности остаются.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь идет не о том, сумеет ли власть добиться нужного результата — в этом сомнений немного, — а о том, удастся ли провести голосование без сбоев и нервных срывов в условиях, когда информационную повестку все сложнее контролировать, а инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Внутриполитический блок, курирующий выборы и электоральные технологии, с одной стороны, материально и политически заинтересован в продвижении MAX. С другой — за последние годы он привык к автономии Telegram, к сложившимся там сетям и неформальным правилам игры. Фактически вся кампания, от мобилизации сторонников до распространения нужных нарративов, была завязана именно на этот мессенджер.
Госмессенджер MAX принципиально иной: он полностью прозрачен для спецслужб, и любая политическая или информационная активность там легко отслеживается. Для чиновников и политиков переход в такой инструмент означает не просто очередной уровень координации с силовыми ведомствами, к чему они давно привыкли, а резкое повышение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
То, что силовики постепенно подминают под себя внутреннюю политику, давно стало нормой. Но формально за выборы и политическое управление по‑прежнему отвечает отдельный внутриполитический блок, а не спецслужбы. И там, при всей нелюбви к иностранным сервисам, явно раздражены тем, какими методами идет борьба в цифровой сфере.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, все чаще принимаются мимо них. К этому добавляется неопределенность в военных планах в Украине и непонятная логика дипломатических шагов, что еще сильнее повышает уровень системной нестабильности.
Подготовка к выборам в таких условиях превращается в игру вслепую: очередной крупный цифровой сбой может за день изменить общественные настроения, а предсказать, будут ли выборы проходить на фоне эскалации или попытки переговоров, практически невозможно. Это неизбежно смещает фокус в сторону грубого административного давления, где тонкая работа с идеологией и нарративами теряет смысл. Соответственно, влияние политтехнологов и кураторов внутренней политики сокращается.
Война дала силовикам мощный аргумент в пользу любых жестких мер, которые обосновываются защитой «безопасности» в максимально широком понимании. Но чем дольше развивается этот курс, тем яснее, что он реализуется за счет более конкретной и повседневной безопасности. Абстрактные интересы государства ставятся выше безопасности жителей приграничных регионов, бизнеса и самой бюрократии.
Ради тотального цифрового контроля под угрозу ставятся жизни людей, которые вовремя не получают оповещения об обстрелах, интересы военных, испытывающих сложности со связью, и мелкие бизнесы, завязанные на онлайн‑рекламу и продажи. Даже задача организации пусть и несвободных, но внешне убедительных выборов — напрямую связанная с выживанием режима — отходит на второй план по сравнению со стремлением установить максимальный контроль над интернет‑пространством.
Так возникает парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные части самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство постоянно расширяет контроль «на будущее». За годы войны в системе по сути исчезли институты, способные уравновешивать влияние силовиков, а роль президента постепенно превращается в роль арбитра, который в основном лишь формально одобряет действия «профессионалов».
Публичные заявления главы государства ясно показывают: силовые ведомства получили политический карт‑бланш на новые ограничения. Одновременно эти же заявления выдают, насколько президент далек от реального понимания цифровой сферы и не стремится разбираться в ее особенностях.
Однако и для самих силовиков ситуация далека от комфортной. Институционально российская государственная конструкция во многом сохранила довоенные очертания. В ней по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависят бюджетные поступления, и внутриполитический блок, расширивший свое поле за счет присоединения внешнеполитических направлений. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Отсюда вырастает главный вопрос: кто кого в итоге подавит. Текущее напряжение подталкивает силовиков к дальнейшей эскалации. Сам факт сопротивления со стороны элит провоцирует еще более жесткий ответ и усилия по перестройке всей системы под логику силового контроля. На публичные возражения даже лояльных фигур, скорее всего, будут отвечать новыми репрессивными мерами.
Дальше все упирается в то, приведет ли это к нарастающему внутриэлитному сопротивлению и окажутся ли спецслужбы в состоянии его подавить. Дополнительную неопределенность вносит растущее убеждение, что глава государства стареет, не видит ясного выхода — ни мирного, ни военного — и все хуже понимает, что именно происходит в стране и внутри правящей группы.
Долгое время сила президента была ключевым фактором устойчивости системы. Но если он начинает восприниматься как слабый и оторванный от реальности, это делает его малополезным даже для силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России входит в активную фазу, а цифровые запреты становятся не только инструментом контроля над обществом, но и триггером раскола внутри самой власти.
