«Интернет — базовая вещь, а нас от него отрезают». Как блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

Сильнее всего сегодняшние проблемы с интернетом ощущают подростки. По данным опроса, проведенного среди тысячи школьников 14–17 лет, почти у половины ограничения вызывают гнев, а у части — слезы. Для них интернет — базовая инфраструктура: это и свобода общения, и развлечения, и инструмент для учебы. Подростки из разных городов России рассказали, как изменилась их жизнь после появления «белых списков», регулярных отключений мобильного интернета и закрытия доступа к крупным зарубежным сервисам.

За последний год ограничения стали намного заметнее. Появилось ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что непонятно, что еще запретят. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для молодого поколения, — так они только подрывают собственный авторитет.

Блокировки сильно влияют на повседневную жизнь. Когда объявляют воздушную тревогу, мобильный интернет на улице просто отключается — и нельзя ни с кем связаться. Я пользуюсь неофициальным клиентом для мессенджера, который работает без VPN, но крупные компании помечают подобные приложения как потенциально опасные, и это пугает. Тем не менее продолжать пользоваться ими приходится — других рабочих вариантов на улице нет.

Постоянно приходится включать и выключать VPN: активировать, чтобы зайти в TikTok, отключать ради VK, снова включать для YouTube. Это бесконечное переключение очень утомляет. При этом сами VPN тоже начинают блокировать, поэтому нужно все время искать новые.

Сказываются и ограничения на других платформах. Я выросла на YouTube, это мой основной источник информации. Когда его начали замедлять, было ощущение, словно кто‑то пытается отнять часть моей жизни. Тем не менее я продолжаю получать оттуда информацию — а также из телеграм‑каналов.

Есть проблемы и с музыкальными сервисами. Часто пропадают отдельные треки из‑за законодательных ограничений, и приходится искать их аналоги в других приложениях. Раньше я слушала музыку в российском стриминговом сервисе, сейчас постоянно открываю SoundCloud или придумываю способы оплатить зарубежную подписку.

Иногда ограничения напрямую мешают учебе, особенно когда работают только «белые списки» разрешенных сайтов. Однажды у меня даже не открывался популярный образовательный сервис для подготовки к экзаменам.

Особенно обидно было, когда перестала нормально работать игра Roblox. Многие вообще не понимали, как теперь входить, а для меня это был важный способ социализации: я нашла там друзей. После ограничений мы вынужденно перешли на общение в мессенджере, но и сама игра, даже с VPN, функционирует нестабильно.

При этом нельзя сказать, что я совсем лишена доступа к информации: в итоге почти все нужное удается посмотреть. Не ощущаю, что медиасреда стала закрытой — скорее наоборот. Сейчас в зарубежных соцсетях я вижу больше контента из других стран: Франции, Нидерландов. Люди стали чаще искать иностранные видео, и, кажется, появилось больше попыток разговаривать о мире и выстраивать коммуникацию, а не просто спорить.

Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями обсуждали, где будем держать связь, если запретят вообще всё, — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшее поколение чаще просто переходит в доступный сервис, чем пробует обойти ограничения.

Не думаю, что мое окружение стало бы участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно. Опасение появляется именно в момент, когда речь заходит о реальных действиях.

В школе нас не вынуждают устанавливать государственный мессенджер, но есть опасение, что при поступлении в вуз давление появится. Я уже один раз ставила его только для того, чтобы получить результаты олимпиады: указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу удалила. Если придется пользоваться им снова, буду максимально сокращать объем личной информации. В целом там есть ощущение небезопасности — из‑за многочисленных разговоров о возможной слежке.

Я бы хотела, чтобы блокировки со временем сняли, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что станет только сложнее. Обсуждают новые ограничения и даже полную техническую возможность заблокировать все VPN. Есть чувство, что обходные пути искать станет труднее. В крайнем случае перейду на VK или обычные SMS, буду искать другие приложения. Это будет непривычно, но адаптироваться я смогу.

Я мечтаю стать журналистом, поэтому стараюсь читать разные издания и следить за новостями в мире. Люблю познавательный контент, документальные и глубинные разборы. Кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: в журналистике много направлений, не связанных напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная эмоциональная привязанность к дому. Возможно, мысли о переезде появились бы в случае какого‑то глобального конфликта, но сейчас их нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться — и важно, что у меня вообще появилась возможность об этом говорить.

Сейчас телеграм стал центром жизни: там и новости, и дружеское общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета — почти все научились обходить ограничения: школьники, учителя, родители. Это стало частью ежедневной рутины. Я даже подумывал поднять собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений.

Ограничения все равно ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, нужно сначала включить один сервер, потом другой, а чтобы зайти в банковское приложение — наоборот, отключить VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге все время дергаешься между настройками.

С учебой тоже возникают трудности. В городе почти ежедневно временно отключают интернет: тогда не работает электронный дневник, который не внесен в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты просто не можешь узнать домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах в телеграме и смотрим там расписание, но когда мессенджер начинает открываться через раз, это тоже становится проблемой. В результате можно получить плохую оценку просто потому, что не узнал, что задали.

Особенно абсурдным кажется объяснение блокировок через борьбу с мошенниками и заботу о безопасности. Одновременно в новостях рассказывают, что мошенники прекрасно работают в разрешенных сервисах — и непонятно, в чем тогда смысл запретов. Еще слышал заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, пока так — свободного интернета не будет». Такие слова сильно давят.

Со временем ко всему привыкаешь, и появляется некое безразличие, но периодически все равно бесит, что нужно включать кучу VPN и прокси, чтобы просто кому‑то написать или поиграть.

Становится особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. Раньше у меня был приятель из Лос‑Анджелеса, мы общались постоянно, а теперь связаться с ним гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь не только технические неудобства, но настоящую изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок, но сам участвовать не собирался. Кажется, что многие просто испугались, поэтому ничего и не вышло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, играют, общаются, почти не интересуются политикой. В целом у нас есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю школу, хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Есть тревога, что из‑за льгот для родственников участников военных действий можно не пройти по конкурсу. После учебы планирую зарабатывать в бизнесе — скорее через связи, чем по специальности.

Когда‑то я думал о переезде в США, сейчас максимум рассматриваю Беларусь — проще и дешевле. Но все же, скорее всего, останусь в России: здесь понятен язык, привычные люди и среда. В другой стране было бы сложно адаптироваться. Наверное, я бы задумался об отъезде только в случае прямых ограничений лично для меня — вроде статуса «иноагента».

За последний год в стране, по моему ощущению, стало хуже, и дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу» — это вряд ли изменится. Люди недовольны и обсуждают ситуацию, но до действий дело не доходит, и я их понимаю: всем очень страшно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, жизнь сильно изменится. Это уже будет не жизнь, а существование. Но, вероятно, и к этому люди со временем привыкнут.

Телеграм и другие онлайн‑сервисы для нас — это уже не дополнение, а минимальный набор, которым все пользуются ежедневно. Очень неудобно, когда чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно сначала что‑то включить, переключить, особенно если ты не дома.

Прежде всего все это вызывает раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации с интернетом, становится странно осознавать, что где‑то люди вообще не представляют, что такое VPN и зачем включать его ради почти каждого приложения.

За последний год ситуация заметно ухудшилась. Особенно это стало ясно, когда начали отключать мобильный интернет на улице. Перестает работать все: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На любые действия уходит больше времени: не все подключается с первого раза, приходится переходить, например, во VK, но не у всех моих друзей там есть аккаунты. Как только я ухожу из дома, общение с частью людей буквально обрывается.

Обходные инструменты вроде VPN и прокси тоже работают нестабильно. Бывает, есть всего пара лишних минут, чтобы что‑то сделать, — а подключение не устанавливается ни с первой, ни со второй попытки.

При этом запуск VPN уже стал автоматическим жестом: я могу включить его буквально одним нажатием, даже не открывая само приложение, и иногда не замечаю, как это делаю. Для телеграма использую разные прокси и серверы: сначала проверяю, какой работает, если не подключается — отключаю и включаю VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, доступ к ней тоже ограничили. На телефоне я настроила отдельный DNS‑сервер: если хочется поиграть, автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube очень много обучающих видео, а мой VPN поначалу с ним работал плохо. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто включаю лекции фоном. Делаю это обычно на планшете, а там все либо грузится бесконечно, либо не открывается вовсе. В итоге ты думаешь не о содержании предмета, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах вроде RuTube нужного мне контента практически нет.

Из развлечений люблю блоги на YouTube, особенно о путешествиях, и американский хоккей. Раньше почти не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Сейчас кто‑то перехватывает эфиры, переводит их на русский и выкладывает в сеть, так что смотреть можно хотя бы с некоторой задержкой.

Молодые люди в среднем лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но вообще все зависит от человека и его мотивации. Людям старшего возраста иногда сложно даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси. Мои родители, например, предпочитают, чтобы я сама им все настроила: установить VPN, включить, объяснить как пользоваться. Среди моих ровесников уже все умеют обходить ограничения: кто‑то программирует свои решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы, пока не почувствуют острую необходимость в информации.

Если завтра перестанет работать вообще все, моя жизнь изменится кардинально. Даже страшно представить, как тогда общаться с людьми из других стран — особенно если речь не о соседних государствах, где еще можно придумать какие‑то обходы, а, например, о друзьях из Англии.

Будет ли дальше сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, могут запретить еще больше, и тогда, конечно, станет тяжелее. С другой —, вероятно, появятся новые способы. Когда‑то прокси почти никто не использовал, а сейчас это массовый инструмент. Главное — чтобы всегда находились люди, которые придумают новые решения.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы в этом участвовать. Нам еще учиться, многие собираются жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одно участие в акции навсегда закроет множество дверей. Особенно страшно, когда видишь реальные истории подростков, которые после протестов вынуждены уезжать и начинать все с нуля в другой стране. При этом семья и забота о близких никуда не деваются.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне интересно хотя бы какое‑то время пожить в другой стране: я с детства учу языки и хочу посмотреть, как это — жить по‑другому.

Очень хочется, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась общественная атмосфера. Людям трудно хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их родственники.

Со стороны все это выглядит странно. Формально говорят о неких «внешних причинах», но по тому, какие ресурсы именно ограничивают, становится очевидно: цель — усложнить обсуждение проблем и доступ к альтернативной информации. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а впереди — только нарастающие запреты. В шутку представляю, что через несколько лет будем общаться почтовыми голубями. Но потом возвращаюсь к мысли, что это все‑таки когда‑нибудь должно закончиться.

В быту ограничения ощущаются остро. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — одни за другим перестают работать. Когда выходишь гулять и включаешь музыку, выясняется, что часть треков исчезла из доступного каталога. Чтобы послушать любимые песни, нужно запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. В итоге некоторые исполнители просто отпадают — каждый раз проделывать этот путь слишком утомительно.

С общением пока немного проще. С некоторыми знакомыми мы перенесли переписку во VK, которым я почти не пользовалась раньше — просто потому, что принадлежу к поколению, для которого он уже не был главной соцсетью. Пришлось привыкать, но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, лента подсовывает странный и зачастую жестокий контент.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги часто просто не открываются — приходится идти в библиотеку, искать печатные экземпляры, что сильно замедляет процесс. Доступ к части учебных и художественных материалов стал гораздо сложнее.

Особенно заметно все обрушилось с онлайн‑занятиями. Многие преподаватели занимались с учениками дополнительно через телеграм, без оплаты. В какой‑то момент эта система сломалась: занятия отменялись, никто не понимал, где теперь созваниваться. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе малознакомые зарубежные мессенджеры. В итоге у нас теперь три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится выяснять, что в данный момент работает, чтобы просто узнать домашнее задание или подтвердить встречу.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список обязательной литературы, почти ничего из него не смогла найти в легальном цифровом доступе. Это зарубежные теоретики XX века — их нет ни в популярных онлайн‑библиотеках, ни в удобных форматах. Остаются частные объявления и маркетплейсы с завышенными ценами. Недавно я увидела новости о том, что из продажи могут убрать некоторые современные зарубежные романы, которые как раз собиралась прочитать, и поймала себя на мысли, что теперь даже не знаешь, успеешь ли купить нужную книгу.

Больше всего времени в интернете я провожу на YouTube: смотрю комиков, блогеров, интервью. Условно у них сейчас два пути: стать «неугодными» для властей или уйти на российские видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому все, кто полностью туда переехал, для меня просто исчезли.

У моих сверстников почти нет проблем с обходом ограничений, а те, кто младше, часто разбираются даже лучше. Когда в 2022 году ограничили TikTok, для доступа нужно было устанавливать модифицированные версии, и многие младшие ребята спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, как все работает, показываем буквально по шагам.

У меня самой был популярный бесплатный VPN, который в один день перестал подключаться. Тогда я заблудилась в городе: не смогла открыть карту и написать родителям, пришлось спускаться в метро и ловить общественный Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они работали какое‑то время и тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями; пока она действует, но серверы все равно периодически приходится переключать.

Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может внезапно превратиться в бесполезный кирпич. Беспокоит мысль, что однажды могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря обходам, составляет большую часть моей жизни — и так не только у подростков. Это возможность общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут и что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учеба — и ничего больше.

Если все же произойдет самый жесткий сценарий, почти все, наверное, перейдут во VK. Лишь бы только не в государственный мессенджер — это уже ощущается как крайняя стадия.

О протестах против блокировок в марте я слышала; преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться для выявления и запугивания активных людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов выходить. Я сама, скорее всего, тоже бы не пошла, хотя иногда очень хочется. Я ежедневно слышу недовольство от разных людей, но кажется, что все настолько привыкли к происходящему, что уже не верят в эффективность протеста.

Вижу среди сверстников много скепсиса и даже агрессии. Нередко слышу фразы вроде «опять эти либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я не всегда понимаю, идет ли это от родителей или от общего утомления, которое превращается в цинизм и ненависть. При этом я уверена в своих убеждениях: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда спорю, но редко — у многих взгляды уже настолько закрепились, что переубедить их почти невозможно.

Думать о будущем тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе, одной школе, среди одних и тех же людей, и теперь постоянно размышляю: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не помогает — они жили в другое время и сами часто не знают, что теперь говорить младшему поколению.

О зарубежном образовании думаю каждый день. Дело не только в блокировках, но и в общей ограниченности: цензура фильмов и книг, присвоение людям клеймов, отмена концертов. Постоянно есть чувство, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом трудно представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный выход, а иногда — что это просто романтическая мечта и «там хорошо, потому что нас там нет».

Помню, как в 2022 году я ссорилась почти со всеми в чатах: было мучительно осознавать, что происходит война. Тогда казалось, что никто из моих знакомых этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров, понимаю, что это не так. Это ощущение все сильнее перевешивает любовь к тому, что я здесь ценю.

Сильных эмоций из‑за необходимости постоянно пользоваться VPN у меня уже нет — это давно стало обыденностью. Но в быту, конечно, мешает. VPN то не подключается, то его приходится включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, нередко недоступны с активным VPN.

В учебе серьезных провалов из‑за блокировок не было, но курьезы случаются. Недавно я списывал информатику: отправил задачу в ChatGPT, он начал отвечать, а потом соединение прервалось — VPN отключился, и модель не успела выдать код. Тогда я просто переключился на другую нейросеть, которая работала без обходов. Иногда не получалось связаться с репетиторами, но иногда я этим и пользовался — делал вид, что телеграм не работает, и игнорировал их сообщения.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube: и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь не YouTube, а видеосервисами VK или сторонними сайтами, которые нахожу через поиск. В TikTok и Instagram тоже заглядываю. Читаю мало — если и читаю, то бумажные книги или электронные на российских сервисах.

Из способов обхода использую только VPN. Один мой друг поставил приложение, которое позволяет пользоваться телеграмом без обходов, но я сам пока не пробовал.

Мне кажется, что активнее всего ограничения обходят молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях. Уже почти все умеют пользоваться VPN — без него сейчас трудно представить себе нормальную интернет‑жизнь. Разве что можно играть в некоторые игры без всяких обходов.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно видел новости, что власти якобы собираются частично смягчить блокировку телеграма из‑за недовольства людей. Мне кажется, этот мессенджер вообще не выглядит чем‑то, что принципиально подрывает государственные ценности.

О митингах против блокировок я не слышал, и, кажется, мои друзья тоже. Но, думаю, я все равно не пошел бы. Родители вряд ли отпустили бы, а мне самому политика никогда не была особо интересна. Есть ощущение, что мой голос там ничего не изменит, а проблем может добавить. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за телеграма, когда есть и более серьезные темы, хотя, возможно, с чего‑то нужно начинать.

В будущем я хочу заняться бизнесом — с детства решил быть как дедушка‑предприниматель. Насколько сейчас комфортно вести бизнес в России, пока не очень понимаю, думаю, многое зависит от ниши: где‑то уже огромная конкуренция.

Ограничения по‑разному сказываются на предпринимателях. Где‑то даже помогают: когда уходят крупные международные бренды, у местных компаний появляется шанс занять нишу. Но и рисков много: если ты зарабатываешь на зарубежных платформах и живешь в России, неприятно понимать, что в любой момент твое дело может просто перестать существовать из‑за очередной блокировки.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бываю за границей, часто кажется, что многие города в чем‑то отстают: у нас можно заказать что‑то даже ночью, а там — нет. По моим ощущениям, Москва безопаснее и технологичнее многих европейских городов. Здесь мои знакомые, родственники, привычная среда. Я считаю, что столица просто очень красивая, и уезжать навсегда не хочу.

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили массовые протесты. Старший брат объяснял, что происходит, я много читала и пыталась разобраться. Потом началась война, и в какой‑то момент поток ужасных, абсурдных и тяжелых новостей стал настолько мощным, что я поняла: если продолжу все это бесконечно прокручивать, разрушу себя изнутри. У меня диагностировали тяжелую депрессию.

Эмоционально я выгорела почти два года назад и перестала реагировать на каждое новое решение государства. Блокировки сейчас вызывают скорее нервный смех: их появление было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд.

Мне 17, я человек, который по сути вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с выходом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают. Телеграм, YouTube — нормальных аналогов им нет. Однажды заблокировали даже крупный шахматный сайт — и это тоже показалось мне символичным: речь ведь про игру, а не про политику.

Последние лет пять в моем окружении все пользуются телеграмом — включая родителей и бабушку. Старший брат живет в Швейцарии, раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp, теперь приходится искать обходы: ставить прокси, модификации приложений, настраивать DNS‑серверы. Они сами по себе небезупречны с точки зрения приватности, но все равно кажутся более безопасными, чем некоторые государственные платформы.

Еще пару лет назад я не представляла, что такое прокси или DNS‑туннели, а сейчас у меня выработалась привычка постоянно их включать и выключать. Это уже почти не требует осознанного усилия. На ноутбуке стоит программа, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Раньше классный чат был в телеграме, сейчас его перевели во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться в Discord, но после ужесточения блокировок это стало невозможно — пришлось искать альтернативы. Zoom еще как‑то работает, а российский сервис видеосвязи ужасно лагает и не подходит для учебы. Заблокировали и популярный конструктор презентаций, где можно было легко собрать качественный проект; пришлось переходить на Google‑сервисы.

Сейчас я заканчиваю школу, поэтому развлекательного контента потребляю меньше. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю ролики на YouTube через программу‑обход. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, мне нужен VPN.

Среди моих ровесников практически все умеют обходить блокировки, это уже как базовый навык владения смартфоном: без него большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже постепенно втягиваются, хотя некоторым взрослым откровенно лень — им проще пользоваться некачественными аналогами.

Мне сложно поверить, что государство остановится на уже введенных мерах. Впереди еще много западных сервисов, которые теоретически можно заблокировать, и создается впечатление, что кто‑то «вошел во вкус». Порой кажется, что главная цель — создать гражданам максимум дискомфорта.

Я слышала об анонимном движении, которое призывало выйти на протесты против блокировок. Честно говоря, ему самому я доверяю слабо: организаторы заявляли о согласованных митингах, хотя на деле это оказалось не так. Но на фоне этой кампании другие активисты тоже начали заявлять о себе, пытались согласовать акции — и это уже выглядит важным шагом.

Мы с друзьями планировали пойти на митинг в апреле, но началась путаница с датами и разрешениями. В итоге я сомневаюсь, что у нас вообще возможно что‑то законно согласовать. Тем не менее сам факт попыток уже важен. Если бы все прошло официально и безопасно, мы бы, скорее всего, вышли.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой партнер и большинство друзей — тоже. Это не столько интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг ничего кардинально не изменит, все равно хочется обозначить свою позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я очень люблю страну, культуру, людей, но осознаю, что без перемен просто не смогу устроить здесь жизнь. Не хочу жертвовать собой только из‑за любви к родине — одной мне ничего не изменить, а риски огромны. Наши митинги не похожи на европейские: последствия могут быть куда тяжелее.

Планирую поехать в магистратуру в Европу и пожить там какое‑то время, а если в России ничего не изменится, возможно, остаться. Чтобы захотеть вернуться, мне нужна смена политического курса. Сейчас мы, по моим ощущениям, все ближе к жесткой авторитарной модели.

Я хочу жить в свободной стране, не бояться лишнего слова или жеста. Не бояться, что обычное проявление чувств к близкому человеку кто‑то воспримет как «нарушение традиционных норм». Все это сильно бьет по психике, которая и так у многих подростков в уязвимом состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас надо думать о будущем. Я в моральном отчаянии и почти не чувствую безопасности. Очень хочу уехать, но пока не имею такой возможности. Иногда кажется, что проще выйти с плакатом и получить срок, чем жить в постоянной неопределенности, но я стараюсь отгонять эти мысли. Больше всего надеюсь, что изменения придут раньше, чем окончательно иссякнут силы у людей, которые еще ищут и читают независимую информацию.

Истории этих подростков из разных регионов России показывают, насколько сильно интернет стал основой повседневной жизни — и как болезненно воспринимаются попытки эту основу ограничить. Для них привычно переключать VPN, настраивать прокси, искать обходы и экспериментировать с настройками, хотя еще несколько лет назад большинство не знало, что это такое.

Ограничения затрагивают все сферы: учебу, общение с друзьями и родственниками в других странах, хобби, музыку, игры и планы на образование и карьеру. При этом среди подростков много страха: идти на протесты готовы единицы, большинство не верит, что это приведет к переменам, и боится последствий. Многие говорят об желании уехать или хотя бы получить зарубежное образование, но далеко не все имеют такую возможность.

Почти каждый из героев признается, что смог адаптироваться к новой реальности, но почти никто не воспринимает ее как нормальную. Для них свободный доступ к информации — не абстрактная ценность, а условие, без которого жизнь превращается в существование в замкнутом пространстве.