Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиций Кремля

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для российского руководства и наглядно продемонстрировал реальные масштабы влияния Москвы на мировые процессы.

Президент России Владимир Путин оказался почти незаметным участником иранского кризиса, лишь эпизодически комментируя происходящее – без каких‑либо ощутимых последствий для хода событий. Это ярко подчеркивает реальные масштабы российского влияния при нынешнем руководстве, разительно контрастируя с агрессивной риторикой наиболее громких кремлёвских спикеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о современной России: несмотря на воинственные заявления, страна всё больше превращается в державу второго ряда, на которую события воздействуют сильнее, чем она способна воздействовать на них. При этом Россия остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует за столом, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев активно использует нападки на западных партнёров на фоне напряжённых отношений с США, с которыми обсуждаются возможные форматы новой развязки в отношениях Вашингтона и Москвы и урегулирование войны против Украины.

Так, он заявлял, что Европа и Великобритания якобы будут «умолять» о поставках российских энергоресурсов. В других заявлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию, но в ещё более жёсткой форме, проводит и зампред Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев.

Подобная риторика нацелена на подыгрывание представлению об одностороннем подходе США, попытку принизить Лондон, Париж и Берлин и разыграть любые потенциальные трения внутри НАТО. Однако реальное положение самой России выглядит гораздо менее выигрышно.

Аналитики Центра Карнеги «Россия–Евразия» указывают, что страна всё глубже застревает в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой могут надолго травмировать общество, при этом экономика демонстрирует признаки затяжного кризиса. Институт исследований безопасности ЕС описывает российско‑китайское сближение как глубоко асимметричное: Пекин располагает несоизмеримо большими возможностями для манёвра, а Москва фактически выступает младшим и зависимым партнёром.

Кроме того, государства НАТО способны возражать Вашингтону, что показал иранский кризис, вызвавший раздражение у президента США Дональда Трампа. Встаёт вопрос: могла бы Москва столь же свободно отказать Пекину, учитывая текущее соотношение сил?

Европейская комиссия отмечает, что доля российского газа в импорте ЕС снизилась с 45% в начале полномасштабной войны против Украины до примерно 12% к 2025 году. Союз принял курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок, что радикально ослабило главный энергетический рычаг давления Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес Европы выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Российские спикеры настаивают на якобы уязвимости Великобритании, Франции и Германии, но факты свидетельствуют об ином: именно Россия связана войной в Украине, ограничена неравноправными отношениями с Китаем и всё более исключается из энергетического будущего Европы. Громкая риторика здесь выступает не доказательством силы, а признанием нарастающей слабости.

Характерной особенностью иранского кризиса стало то, что ключевым посредником по прекращению огня и подготовке последующих переговоров выступил Пакистан. Именно через Исламабад проходили основные дипломатические усилия, в то время как Москва так и не оказалась в самом центре процесса, даже когда речь шла о будущем одного из немногих остающихся союзников России на Ближнем Востоке.

В результате Россия всё больше воспринимается как сила на обочине, а не как незаменимый посредник. Ей не хватает ни доверия, ни авторитета, чтобы играть роль полноценного кризис‑менеджера, и она фактически ограничивается позицией внешнего наблюдателя с собственными интересами.

Сообщения о передаче Россией разведданных иранским силам для ударов по американским целям не вызвали в Вашингтоне заметной реакции – не потому, что эти утверждения необоснованны, а потому, что они мало что меняют на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве России с Ираном также не стало пактом о взаимной обороне, что подчёркивает: ни Москва, ни Тегеран не обладают возможностями реально прийти друг другу на помощь.

Наиболее заметным эффектом иранского кризиса для России стали не дипломатические, а экономические последствия. Рост цен на нефть из‑за нестабильности в Персидском заливе и решение США частично смягчить санкции против российской нефти резко увеличили доходы Москвы, но не благодаря её способности управлять конфликтом, а вследствие чужих решений.

До этого экспортные поступления России сильно просели, дефицит бюджета становился политически опасным, а расчёты показывали, что война в Иране позволяет фактически удвоить основные нефтяные налоговые сборы в апреле – до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это серьёзная финансовая передышка.

Однако подобный «подарок» не свидетельствует о глобальном лидерстве. Случайная выгода – ещё не рычаг влияния. Страна, которая зарабатывает на изменениях американской санкционной политики, сама не формирует повестку – она лишь оказывается временным бенефициаром чужих решений. И столь же внезапно ситуация может измениться в обратную сторону.

Куда более серьёзной проблемой становится сужающееся пространство для манёвра Москвы в связке с Пекином. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который даёт Китаю асимметричную гибкость.

Пекин способен скорректировать курс при росте издержек, тогда как Москва обладает куда меньшими возможностями для давления. Российская экономика всё больше зависит от китайских товаров и рынков, а экспорт нефти под санкциями в КНР фактически превращается в один из ключевых источников финансирования войны против Украины.

Такое положение вещей разрушает привычные клише об «антизападной оси». Россия в этих отношениях уже не равный партнёр, а всё более стеснённая сторона. Это, вероятно, проявится и во время перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая: для Пекина главный геополитический приоритет – стабильные отношения с США как с соперником равного масштаба.

Стратегическое партнёрство с Москвой остаётся важным для Китая, но всё же вторично по отношению к управлению отношениями с Вашингтоном, от которых напрямую зависят ключевые китайские интересы – Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировая торговля и инвестиции. Внешняя политика России, в значительной мере завязанная на решения Пекина, всё меньше напоминает курс державы, претендующей на вершину мирового порядка. Москва действует в пределах чужого потолка.

Несмотря на это, у Владимира Путина по‑прежнему остаются инструменты давления, даже если ни один из них не способен радикально изменить архитектуру международных отношений. Россия всё ещё может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угрожающих заявлений, включая более прямые ядерные намёки.

Москва способна попытаться нарастить давление на Украину в условиях затянувшейся дипломатической паузы и продолжающегося наступления, чаще используя новое гиперзвуковое вооружение, такое как «Орешник». Одновременно Россия может углублять скрытую поддержку Ирана, повышая издержки США, однако это чревато сворачиванием любых достигнутых договорённостей по Украине и санкционному режиму.

Эти шаги действительно представляют серьёзную угрозу, но по сути отражают тактику «спойлера», а не поведение государства, способного формировать дипломатическую повестку и добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У российского руководства по‑прежнему есть определённые козыри, но это набор игрока со слабой рукой, вынужденного всё чаще полагаться на блеф и дестабилизацию, а не на способность задавать правила и диктовать условия мировой игры.

Параллельно аналитики фиксируют заметный удар по российской нефтедобыче со стороны украинских беспилотников. В апреле объёмы добычи, по оценкам, могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сопоставлять текущие объёмы с уровнем конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что дополнительно бьёт по доходам бюджета и снижает устойчивость нефтяного сектора.

Одновременно в ЕС обсуждается инициатива о запрете въезда на территорию объединённой Европы для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение планируется рассмотреть на заседании Европейского совета, которое должно пройти в июне, и его принятие может значительно осложнить передвижение для ряда российских граждан, причастных к войне.